Объясняя свой замысел, Пазолини сослался на «естественность отношений», царивших в первобытных африканских племенах, которые потом были подвергнуты колонизаторами геноциду и потеряли то, что составляло их преимущество по сравнению с разъеденной ложью и фальшью западной западной цивилизацией.
Ему казалось, что в мире первобытной дикости и ничем не замутненной
естественности «человеческие чувства реализовались значительно лучше»,
чем сегодня, казалось, что и в доиндустриаль-ном, крестьянском мире,
который существовал в Италии много десятилетий назад, так же как и в
мире люмпен-пролетариев, естественность и самопроявления человеческой
сущности индивида осуществлялись с полнотой, недоступной сегодня не
только западному предпринимателю или интеллигенту, но и людям из
народа. «Сегодня парни из народа так унылы, так мрачны,— говорит
Пазолини,— они несчастливы. Почему? Потому что они осознали свою
социальную неполноценность, потому что культурные образцы, к которым
они стремились, разрушены и заменены навязываемым властью эталоном
потребительства, к которому они никак не могут приспособиться»
«Но это же неверно,— ответил Пазолини.— Совершенно неверно. Наоборот, я
считаю, что мои последние три фильма, в том числе и «Цветок тысячи и
одной ночи»,— самые идейные из всех, которые я создал. Конечно,
«Цветок» не так сиюминутен и откровенно идеологичен, как «Птицы большие
и малые», «Теорема» или «Аккатоне». Идеология в нем глубоко спрятана,
она не в том, что показывается. Я показываю зрителям целый мир,
феодальный мир, в котором необычайно глубоко, яростно, свободно
господствует эрос, в котором нет ни одного человека — пусть это самый
последний нищий,— лишенного чувства собственного достоинства. Я вызываю
к жизни этот мир и говорю: вот, можете сравнивать, я вам показываю, я
вам говорю, я вам напоминаю».
|