«Его образ жизни, его фильмы, его парадоксальные выступления вызывали сенсацию, — писал о Пазолини в конце 1974 года в журнале «Эуропео» Массимо Фини. — Но серой от него вроде бы совсем не пахнет. Человек как человек. И квартира у него обычная — красивая, но без шика: и атмосфера, царящая в этой квартире,— «западный покой», который охраняет старушка мама,— обычная; обычен его молодой помощник — простой римский парень. Обыченсам Пазолини — со своейсдержаннойжестикуляци-ей, ровным голосом, спокойным видом. Лишь лицо у Пазолини немного необычное — с глубокими тенями, оно похоже на лицо Христа, но не страшного, как у Грюневальда, и не олеографического, как в католической церкви, а совсем рядового, прямо-таки мелкозападного Христа. В такой атмосфере даже его слова, те самые, что вызывают скандалы, возмущают иливосхищаютчитателей.кажут-ся чуть ли не банальными. Он говорит спокойно, размеренно, скромно, как человек, сознающий глубину своей культуры и поэтому не нуждающийся в выставлении ее напоказ. Среди многих способов быть смелым у Пазолини есть и такой — не бояться, что тебя сочтут банальным».
Массимо Фини вел с режиссером свою беседу сразу после того, как на экраны вышел предпоследний фильм Пазолини, «Цветок тысячи и одной ночи», снятый не в павильонах, а на арабском Востоке и, так же как и «Декамерон» и «Кентерберийские рассказы», перенасыщенный эротикой. Критик заметил, что в кинотеатрах, где идет фильм, толпы народа и что печать считает, что Пазолини стал отходить от идейной, политической и драматической ангажированнос
ти, которой, как считали многие западные журналисты, отличались его первые фильмы.
|
Массимо Фини