Его непоследовательность, по существу, уступка манипулирующему художником обществу (хотя бы и в надежде сказать этому обществу неугодную ему правду), как и неумение найти выход из трезво и точно проанализированной коллизии между обществом потребления, властью и художником, из которой Пазолини даже склвнен был «выйти» путем самоубийства,— все это служит ярким подтверждением внутренней сумятицы, растерянности, охватившей режиссера, его неумения решить классовое и идеологическое противоречие, под знаком которого складывалась его творческая судьба.
И в то же время нельзя не оценить волнение, непримиримость, с которыми Пазолини воспринимал самый факт включения его последних фильмов в «потребительскую культуру», демонстрацию их в одном потоке с обычными коммерческими порнографическими лентами. Осознание этого факта и создавало те психологические тупики, которые терзали режиссера и из которых он не видел выхода. «Публику,— с горечью констатировал он,— интересуют некоторые эротические сцены, которые у меня, однако, не выглядят вульгарными и не имеют ничего общего с той гнусной техникой порнографии, которую я, откровенно говоря, в обшем-то, и не осуждаю (ибо считаю, что каждый волен делать то, что ему нравится), но к которой сам я не имею никакого отношения... Для меня эротика — это красота молодых людей «третьего мира», это та яростная, восторженная, счастливая плотская любовь, которая сохранилась еще в «третьем мире» и которую я показал в своем фильме, показал, очистив ее, так сказать, от механики. Таков мой эрос».
|
Эрос